Не сильно ошибусь, если скажу что в представлении большинства советских людей более либеральная Югославия представляла собой своеобразный оазис среди соцстран Европы. С теми, кто смог побывать там в турпоездке, всё понятно, для остальных же такое идеализированное представление во многом сложилось благодаря «культурному импорту», часто не вполне официальному. В качестве таких артефактов свободы чаще всего выступали журналы, в основном развлекательно-эротические и музыкальные, а также комиксы и пластинки с кассетами.
Пластинки, разумеется, выпускали и на чехословацком «Супрафоне» с болгарским «Балкантоном», но мало кто мог соперничать по оперативности выпуска новинок и широте ассортимента с «Юготоном» и ПГП-РТБ (серб. Продукција грамофонских плоча Радио-телевизије Београд — Выпуск грампластинок Радиотелевидения Белград). Это касалось как западной музыки, издаваемой по лицензии, так и местной. Было ощущение, что в Югославии издавалось практически всё. Примерно так оно и было, хотя и не без некоторых ограничений. Югославская цензурная политика, которая касалась и выпускаемой музыки, в чём-то действительно была уникальной — с начала 70-х в стране действовал так называемый «Закон о борьбе с китчем», прямого аналога которому не было ни на Востоке, ни на Западе.
Как и во многих других сферах, в области поп-музыки Югославия была исключением по сравнению с остальными странами Восточного блока. Хотя поначалу политика в отношении музыки была довольно типичной. В послевоенной деятельности Агитпропа — агитационно-пропагандистского отдела, сформированного по советскому образцу и руководствующегося директивами ЦК КПЮ, были введены запреты на народные песни с ярко выраженным национальным окрасом, которые могли бы противоречить идее братства и единства югославских народов, а исполнение религиозных песен разрешалось только в храмах. Американская музыка считалась идеологически проблемной, но после резолюции Информбюро публичное исполнение русских песен на какое-то время стало даже опаснее джаза. Либерализация музыкального рынка началась в 50-ые, вместе с параллельными процессами в экономике, культуре и общественной жизни. Поэтому с окончанием «революционного романтизма», руководство сочло нецелесообразным административно запрещать какие-то музыкальные жанры. Это подтверждается примером того же джаза, который поначалу, мягко говоря, не приветствовался, но и явно не запрещался (в 1946-м году был создан Танцевальный оркестр Радио Загреба, и тогда же — джаз-бэнд «Динамо» в Сербии). Хотя в первые послевоенные годы цензура западной популярной музыки существовала, «поскольку оказывает вредное влияние на воспитание молодёжи», даже тогда она не проводилась систематически. В целом же культурная политика была запутанной, а партийные лидеры зачастую высказывали противоположные взгляды.
Начало 1960-х ознаменовалось бурным развитием поп-музыки и звукозаписывающих компаний, в том числе и частных, например, Diskos. Во второй половине 1960-х в Югославии появились первые диско-клубы, поп-фестивали, частные радиостанции и музыкальные журналы, а звукозапись стала одной из самых прибыльных областей индустрии развлечений, что было связано с общим ростом уровня жизни. Один только «Юготон» после открытия в 1963-м новой фабрики в Дубраве мог ежегодно выпускать около 10 миллионов пластинок. Поп-музыка стала не только важным продуктом культурной политики, но и существенным экономическим фактором. Не в последнюю очередь она была доказательством успешности югославского социалистического проекта и, как написали бы в советской прессе, «окном на Запад» для стран Восточного блока.
Всё это приводило к постоянно меняющейся культурной политике в области поп-музыки, особенно в том, что касалось цензуры. Если попытаться сформулировать её кратко, то на уровне формы было разрешено почти всё — и поп-арт и авангард, и экспериментальная музыка; главное, чтобы не подвергались критике основные символы государства: Тито, ЮНА, братство и единство югославских народов, социализм, а после — самоуправление и неприсоединение. При этом не было какого-то государственного органа, задачей которого был бы систематический контроль за культурой, не было комитетов по цензуре, не было каких-то правовых норм, на основании которых этот контроль можно было осуществлять. Фактически цензурой занимались редакторы на местах — в издательствах, в СМИ, в звукозаписывающих компаниях и т.д. Она также осуществлялась с подачи отдельных чиновников, объяснявших свои действия чем-то вроде «такое нам не нужно». Часто бывало так, что то, с чем активно боролись чиновники Загреба, получало награды в области культуры где-нибудь в Белграде, Любляне или Сараево, и наоборот.
Эта ситуация породила очень сложный и часто противоречивый набор стратегий, иногда весьма оригинальных. Так, в дискографии пионеров югославского прогрессивного рока (сокр. прог) — Korni Grupa, их пластинка 1971-го года часто значится под именем «Zabranjeno za mlade» (Запрещено для молодёжи). Давно забытый EP был попыткой доказать, что белградские прог-рокеры могут быть коммерческими поп-хитмейкерами, и стал единственным релизом группы со Здравко Чоличем. Но на самом деле «Zabranjeno za mlade» — не название, а предупреждение, напечатанное на обложке альбома в связи с откровенным текстом песни «Gospa Mica Gazdarica» об интимной связи студента из провинции и молодой столичной хозяйки квартиры. Однако пометка ПГП-РТБ о неподходящем контенте для подростков, введённая за пятнадцать лет до американского «Parental Advisory Explicit Lyrics», не прижилась на практике, так как вскоре стала неактуальной.
В начале 70-ых политический и социальный климат в стране серьёзно изменился. 1971-й год ознаменовал начало так называемого «квази-конфедеративного этапа» югославской истории, начавшегося с расследования крупных махинаций в Словении, «Хорватской весны» и активности сербских либералов.
После эйфории 1968-го года и нескольких лет «оттепели» цензура стала всё более интенсивной. Межреспубликанские конфликты и растущая напряжённость между национальными культурными элитами требовали принятия определённых административных мер. В своём докладе на 21-й сессии Президиума СКЮ Тито осудил прессу и сделал выговор ЦК Союза коммунистов Хорватии за попустительство националистическим, сепаратистским и антигосударственным настроениям.
«Культурная революция» назревала, и долго ждать её не пришлось. Инициатива была выдвинута в октябре 1971-го года на «Конгрессе культурного действия» в Крагуеваце. Республиканский Союз коммунистов под руководством секретаря Латинки Перович собрал там почти всех деятелей культуры которые что-то значили в Сербии: от лауреата Нобелевской премии Иво Андрича до актрис Миры Ступицы и Милены Дравич. Во вступительной речи Перович призвала к «демократизация культуры», что, впрочем, означало несколько другое, а именно очищение социалистической культуры от китча и борьбу с консерватизмом и национализмом. Агитация против китча мгновенно вышла за пределы конгресс-холла «Шумадия». Молодёжные активисты Крагуеваца устроили демонстрацию и публично сожгли рядом с конгресс-холлом пластинки с музыкой народняков, комиксы о Тарзане и развлекательно-эротические журналы Čik и Start.
Спустя несколько месяцев Перович и председатель СК Сербии Никезич были смещены со своих постов за «анархо-либерализм», а сожжение журналов и комиксов вызвало ненужные сравнения с кострами книг и прочими выставками дегенеративного искусства в Германии 30-х. Однако установки конгресса не забылись и вскоре существенно повлияли на культурную политику СФРЮ.
Итогом этих процессов стал принятый в июле 1972-го года так называемый «Закон о китче», который на самом деле представлял собой поправки к «Закону о республиканском налоге на розничную торговлю». Согласно внесённым поправкам, произведения, имеющие «особую социальную и культурную ценность», от налога полностью освобождались, в то время как остальные, чью культурную ценность компетентная комиссия установить не смогла, получали маркировку «китч» и облагались комбинированной ставкой федерального и республиканского налога. На практике это означало существенное увеличение цены в рознице. Размер же республиканского налога каждая республика утверждала сама, и он мог доходить до 50%. Собранные налоги направлялись в фонды культуры муниципалитетов и республиканские фонды образования и могли быть использованы в том числе на приобретение вузовских учебников и книг для библиотек. Кроме того, отметка «китч» на пластинке была достаточной причиной для запрета её рекламы в СМИ.
Казалось, что был найден компромисс, при котором все стороны оставались довольны: государство получало дополнительную прибыль, деятели культуры официально получили инструмент для отделения «высокой культуры» от «низкой», в то время как публика продолжала покупать записи любимых артистов. Однако закон оставил много вопросов нерешёнными, избежав точного определения того, что же такое собственно «китч» и кто именно является ответственным за оценку проблемных произведений (согласно поправкам, эту функцию должен был выполнять «республиканский административный орган, ответственный за вопросы культуры»). Противники принятого закона указывали на то, что китч уже является неотъемлемой частью массовой культуры которую нельзя игнорировать. Особенно громкими были голоса тех, кто критиковал его лицемерность, утверждая, что это на самом деле способствует легитимации «низкой культуры», а не её сокращению: «Согласно закону, вы можете производить и потреблять китч, но за эту привилегию вам придётся платить дополнительно».
Не менее важным был вопрос «Кто?». Для этой цели при тогдашнем Секретариате по культуре были образованы «комиссии по китчу». Как писал бывший член одной из таких комиссий Дарко Главан:
«Вопреки распространённому мнению, эта комиссия из пяти человек не облагала налогом, а всего лишь предлагала освободить от дополнительного налога те пластинки, которые она считала имеющими художественную ценность. Проще говоря, каждая пластинка уже изначально была с этим „первородным грехом” дополнительного налога».
В состав комиссий входили музыкальные и литературные эксперты; задачей первых было следить за качеством музыки, вторых — уделять внимание текстам. Хотя закон не трактовался и не представлялся как «идеологический», а относился «исключительно к качеству», он сильно повлиял на многие направления, в основном на комиксы, любовные и криминальные романы, а также на целые жанры музыки.
Кто же из музыкантов больше всех пострадал от нового закона? Как после него изменилась музыка народняков? Об этом — в следующей части.