Трибуна как Косово поле: балканские ультрас и философия вечного поражения

На Балканах футбол — это не спорт. Это Косово поле, которое повторяется каждые четыре года — только вместо турок там судьи УЕФА, а вместо султана — инстанция ФИФА

28 июня 2026 года. Видовдан. День Святого Вита.

Белград, вечер. На террасе кафаны в Скадарлии седой старик в выцветшей красно-белой куртке «Црвены Звезды» поднимает рюмку шливовицы. За его спиной — плакат 1991 года: «Делије — Србија». По телевизору — новости с ЧМ-2026: Кюрасао играет с Кот-д’Ивуаром, Гаити — с Марокко. Сербии нет. Италии нет.

Его внук листает телефон: «Деда, па гледаш? Кирасио и Хаити играју, а ми не, зашто?». (Дед, смотри, Кюрасао и Гаити играют, а мы нет, почему?)

Старик усмехается: «Слушај, млади. Кирасио — острво. Хаити — острво. А ми смо… ми смо Косово поље.» (Слушай, юнец, Кюрасао и Гаити – острова, а мы – Косово поле!)

Если вы не серб, вы вряд ли поймёте Видовдан. Это день, когда в 1389 году князь Лазар выбрал царство небесное и проиграл османам. Когда в 1914-м Принцип застрелил Франца Фердинанда. Когда в 1989-м Милошевич на Газиместане сказал про «вооружённые сражения». Когда в 2001-м Милошевича выдали Гааге.

Видовдан — это диагноз. День, когда сербы сами выбирают себе плохое, потому что победа земная хуже поражения небесного.

И вот парадокс: за две недели до Видовдана, 11 июня 2026-го, стартовал ЧМ-2026. Сорок восемь команд. Впервые туда отобрались Кюрасао (150 тысяч населения) и Гаити. При этом на чемпионате нет сильной Сербии, и — о, ирония сильнейшей Италии, в очередной раз! Четырёхкратные чемпионы мира были выбиты в плей-офф Боснией и Герцеговиной. А Италия будет смотреть турнир по телевизору вместе со страной, которая изобрела инат. 

Странно? Нет. Закономерно. Потому что на Балканах футбол — это продолжение Косова поля другими средствами.

Санкции, или как сербы потеряли всё 

В 1992 году Югославия квалифицировалась на Евро в Швеции. Команда была сильнейшей в Европе — Стойкович, Савичевич, Панчев, Просинечки, Бобан, Бокшич, Миятович, Михайлович, Шукер, Ярни — звёзды мирового футбола. Букмекеры давали им победу. И тут — резолюция. За три недели до начала турнира Югославию выкинули. Вместо неё поехала Дания — команда, которая даже не квалифицировалась. И Дания выиграла турнир!

Настоящая же трагедия была в другом. Через год-два все эти игроки — Бобан, Просинечки, Бокшич, Шукер, Ярни — стали играть за Хорватию. Югославия потеряла не просто сборную. Она потеряла поколение — золотое поколение, которое должно было доминировать десятилетие.

В 1994-м Югославия не поехала на ЧМ в США. В 1996-м — на Евро в Англию. Три года клубы не играли в еврокубках. И именно в эти годы пустоты балканские ультрас стали тем, чем они являются сегодня. Когда не было международного футбола, трибуна стала внутренним делом. Когда не было еврокубков, дерби «Вечити ривали» (вечные соперники) стало заменой Лиги чемпионов. Когда не было сборной, фанаты стали болеть за идею.

Именно в 90-е «Делије», «Торсида», «Бэд Блу Бойз» и «Гробари» превратились из фанатских групп в политические институты. Именно в 90-е трибуна стала тем местом, где мужчина мог почувствовать себя гражданином — в стране граждан практически не было, были только сторонники.

Возвращение, или как «они» выиграли с «нашими» игроками

Лето 1998 года. Франция. Югославия (уже урезанная, Сербия и Черногория) вернулась на ЧМ. Прошла групповой этап, вышла в 1/8 финала. И там, 29 июня 1998-го, на следующий день после Видовдана, — в Тулузе встретилась с Голландией. Югославия выбыла. Это было болезненно. Но не так, как то, что произошло дальше.

Пока югославы ехали домой, хорваты продолжали путь. Дошли до полуфинала. А Давор Шукер — тот самый, который в 1992-м мог играть за Югославию, — стал лучшим бомбардиром чемпионата с шестью голами. Хорватия взяла бронзу. Могла бы побороться и за золотые медали, но невероятно разозленный на Ле Пен из-за дискриминации по рассовому признаку, Лиллиан Тюрам, несостоявшийся священник, защитник!! французов забивает дубль и выводит Францию в финал на домашнем чемпионате мира.

Для сербов успех хорватов стал двойным ударом. Их место заняли вчерашние «собратья», принесшие бронзу Хорватии. Это стало метафорой постюгославского периода: пока ты выбираешь небесное царство, кто-то другой выбирает земное и выигрывает.

Потом был разрыв и с Черногорией, осталась Сербия. В 2010-м — ЧМ в ЮАР, ноль побед. В 2018-м — Россия, вылет. В 2022-м — Катар, снова вылет.

Сильнейшая сборная, так и не вернулась. Она распалась на куски. И если Хорватия взяла бронзу чемпионата мира в 1998-м и серебро в 2018-м, то Сербия к 2026-му не может отобраться даже на ЧМ.

Странно? Нет. Это — Видовдан. Это — инат в чистом виде: мы должны быть особенными даже в своём поражении.

Трибуна как параллельное государство

Забудьте клише про «футбольных хулиганов». Балканские ультрас к 2026 году — это полноценный параллельный институт, который выполняет функции, за которые обычно в стране отвечают профсоюзы, партии, благотворительные фонды и отчасти церковь.

История балканских ультрас начинается в Сплите. 28 октября 1950 года на стадионе «Стари плац», группа молодых далматинских интеллектуалов во главе с Мато Мачуковичем и Иве Гамулином создаёт «Торсиду» — старейшую ультрас-группу Европы. Вдохновлённые рассказами о бразильской культуре боления из газет и кинохроник, они решают привнести на балканские стадионы нечто новое: организованную поддержку, песни, барабаны.

Как отмечает исследователь балканского футбола Иван Чолович в работе «Балканы как территория страха» (1994), «Торсида» с самого начала была не про драки. Она была про идентичность. Про то, что в маленькой Югославии Тито футбол стал единственным легальным способом сказать: «Я — не просто югослав. Я — далматинец. Я — хорват. Я — сплитчанин».

Эстафету подхватили другие. В конце 1950-х — начале 1960-х в Белграде оформляются «Гробари» («Могильщики») — фанаты «Партизана». В 1986 году в Загребе появляются «Бэд Блу Бойз» у «Динамо». В 1987-м в Скопье — «Комити» у «Вардара». И, наконец, 7 января 1989 года на трибуне «Север» белградской «Мараканы» собирается группа, которая возьмёт имя «Делије» — по-турецки «герои, молодцы, безумцы». Лидером неформально станет человек, о котором позже будут писать книги и снимать сериалы — Желько Ражнатович, он же «Аркан».

Стадион «Максимир», 13 мая 1990 года. Эта дата в балканской «мифологии» — та же самая, как и штурм Бастилии для французов. 

Матч «Динамо» (Загреб) — «Црвена Звезда» (Белград). Болельщиков на стадионе практически поровну — по 30 тысяч «Бэд Блу Бойз» и «Делий». На поле — Звонимир Бобан, капитан «Динамо», будущая легенда «Милана». Снаружи — Югославия, которая трещит по швам. Когда полиция начинает бить фанатов «Динамо», Бобан в прыжке сносит коленом полицейского. Кадры облетят мир и станут символом начала конца Югославии. Через год Хорватия объявит независимость. Через три — начнётся война.

Как пишет Деян Йович в «Югославии: государстве, которое зачахло» (2003), 

 это — ключевой момент, который нужно понять: балканские ультрас не «стали» политическими в 1990-х. Они всегда были политическими. Просто до 1990 года их политика была скрыта под слоем фольклора и песен. А в 1990-м она вышла на поверхность — с автоматами в руках.

Стоит сказать пару слов про основные балканские группировки и их влияние на социально-политическую жизнь стран присутствия. 

«Делије» (Сербия). У фанатской группировки «Црвены Звезды» — своя сеть благотворительных фондов. Они собирают деньги на лечение детей, на восстановление храмов Сербской православной церкви, на помощь сербским анклавам в Косово. Они имеют собственные медиаканалы, которые читают больше, чем многие белградские газеты, сформировали свою систему «касс взаимопомощи» для семей членов группы, попавших в беду. Можно сказать, что это не «околофутбол». Они сформировали свою социальную инфраструктуру.

«Торсида» в Сплите (Хорватия). Торсида – это отдельная история. Пожалуй, она является уникальным случаем в Европе, где ультрас-группа стала частью городской идентификации на уровне мэрии. Когда в 2010-х «Хайдук» переживал кризис, именно «Торсида» фактически спасла клуб, организовав акцию по сбору средств. Сегодня через ассоциацию «Naš Hajduk» десятки тысяч фанатов владеют акциями клуба. Это не метафора. Это юридическая реальность, единственный такой случай в топ-лигах Европы. В Сплите «Торсида» смотрит на Хорватию с оговорками: «За Сплит, за Далмацију, а не за Загреб». Это гиперлокализм, ставший новым явлением балканской политики.

«Комити» в Скопье (Македония)

 Название отсылает нас к македонским революционерам начала XX века, боровшимся против Османской империи. И когда в 2015–2016 годах в Македонии вспыхнул политический кризис — так называемая «Цветная революция», именно «Комити» вышли на улицы. Но не за прозападную оппозицию, как можно было бы ожидать, а против неё! Потому что для них македонская государственность — не про «македонскую нацию» в современном понимании, а про историческую связь с Сербией и Болгарией. Когда «Комити» собираются на стадионе, их песни про цены, коррупцию, про «Македонија е наша».

В Сараево (Босния и Герцеговина) ключевые фанатские группировки — Horde Zla (Орды Зла, фанаты ФК «Сараево») и Manijaci (Маньяки, фанаты «Железничара» вместе с другими бригадами (Fedelta Frota, AP Gang и др.) — известны яркими перфомансами и жёсткими столкновениями, особенно в рамках сараевского дерби. Исторически эти сообщества нередко становились проводниками этнополитических настроений и инструментом мобилизации, отражая и усиливая общественные расколы в стране, а в отдельные периоды использовались как ресурс в политико-символической борьбе.

Долгое время, боснийские сербы, хорваты и бошняки не могли договориться даже о гимне, и трибуна стала единственным местом, где можно почувствовать себя боснийцем. Когда Босния и Герцеговина наконец-то вышла на ЧМ-2026, выбив в плей-офф итальянцев, впервые за долгое время бошняки, сербы и хорваты Сараево вместе пели на улицах. Пусть и недолго.

Отдельно, в контексте нашего исследования, стоит рассмотреть фанатскую группировку ФК «Партизана» -«Гробари» (Сербия). 

На Хумской улице в Белграде время останавливается. Стадион «Партизана» стоит на месте, которое сербы называют «хумка» — могильный холм, курган. Древнее слово, уходящее корнями в доосманскую эпоху, топография и здесь становится судьбой. 

Когда в 1957 году «Партизан» получил от туринского «Ювентуса» черно-белую форму, болельщики «Црвены Звезды» сразу окрестили соперников «Гробарями» или могильщиками. Черно-белые цвета напоминали рабочую одежду тех, кто копает могилы. Ирония в том, что «Гробари» приняли это прозвище как высшую честь. Потому что на Балканах быть могильщиком — это значит быть хранителем памяти. А память — это единственное, что остаётся, когда империи рушатся.

Стадион на хумке. Трибуна на кургане. Это не случайность. Это метафизика. «Гробари» базируются на кладбище не для того, чтобы хоронить соперников. Они хоронят здесь Югославию. Каждый матч превращается в поминки. Каждая песня становится заупокойной молитвой. Каждый баннер — это эпитафия стране, которой больше нет. И в этом их трибуна становится Косовым полем в миниатюре. Здесь тоже выбирают между земным и небесным царством. Только выбор «гробарей» становится не сербским национальным возрождением. Это югославская память. Это траур по многонациональному государству, которое умерло в 1990-х.

Черно-белая форма — далеко не просто клубные цвета. Это визуальный код вечного траура. Когда Степан Бобек, капитан «Партизана», попросил у руководства оставить черно-белый комплект основным, он и не знал, что создаёт символ. Символ выбора между победой и памятью. «Гробари» носят траур не по умершим. Они носят траур по живым, по тем, кто ещё вчера был братом, а сегодня стал врагом. Шарфы «гробарей» — это саван Югославии. И они гордо несут этот саван сквозь десятилетия, превращая поражение в философию.

Именно здесь возникает парадокс. Если «Црвена Звезда» является «народным» клубом, командой рабочих и пролетариев, то «Партизан» всегда был «элитарным». Изначально армейский клуб, связанный с югославской армией, был любимым проектом Тито. За «Партизан» болела интеллигенция, чиновники, актёры, писатели. В годы социалистической Югославии существовала негласная традиция: если в семье хотели воспитать ребёнка как серба, ему прививали любовь к «Црвене Звезде». Если как югослава, то к «Партизану». Этот раскол прошёл даже через отдельные районы Белграда.

Возьмём, например, Дорчол, один из старейших районов города. Он разделён улицей Царя Душана на две вселенные. Верхний Дорчол — это интеллигенция, богема, чиновники. Здесь на узких улицах селились актёры, писатели, люди, которые помнили Югославию как реальность, а не как миф. Верхний Дорчол болеет за «Партизан». Нижний Дорчол – это в основном рабочие, ремесленники, пролетариат. Нижний Дорчол болеет за «Црвену Звезду». Это не просто футбольное разделение, скорее микрополитика города. Это карта идентичностей, нарисованная на асфальте.

«Гробари» используют в своей эстетике даже кадры из культового фильма «Марафонцы бегут почётный круг» (1982), с сюжетом об истории о семье, которая держит похоронное бюро. Их баннеры на трибунах не являются просто перфомансом. Каждый раз они становятся манифестом: мы — похоронная процессия империи, и этим мы гордимся. 

В годы распада Югославии, когда санкции УЕФА вычеркнули клубы из еврокубков, когда бывшие братья стали врагами, трибуна «Партизана» осталась последним местом, где ещё можно было сказать: «Я — югослав». Не серб. Не хорват. Не босниец. Югослав.

Трибуна «Партизана» — это Косово поле в миниатюре. 

Власть и трибуна 

Милошевич использовал «Делий» и Аркана как ударную силу — это задокументировано в материалах ICTY. Вучич выстроил более тонкую систему: он торгуется с ультрас. Когда в мае 2023-го вспыхнули протесты после стрельб, именно трибуны мобилизовали людей. Вучич не стал разгонять жёстко: если «Делије» и «Гробари» объединятся — это будет революция.

Что это всё значит?

Балканские ультрас — это симптом общества, где классические институты слабы или дискредитированы. Трибуна становится местом, где мужчина может быть частью чего-то большего.

Западные аналитики видят в подобных организациях только верхушку: национализм и ксенофобию. При этом под водой остаётся целая вселенная: благотворительность, взаимопомощь и, что самое важное, чувство принадлежности.

Возможно, именно поэтому балканские ультрас плохо вписываются в западную модель «безопасного стадиона», который является местом потребления зрелища. Балканский стадион является местом производства смысла.

Тем временем на Скадарлии…

Видовдан уже клонится к закату. Старик допивает шливовицу. Луна уже восходит над Савой. По телевизору Хорватия обыгрывает Гану 2:1. Старику всё равно, он смотрит на луну.

Внук дёргает деда за руку и спрашивает: «Деда, а зашто ми увек губимо?» (дед, а почему мы вечно в проигравших)

Старик отвечает:

«Знаш шта, млади. Шукер је играо за њих. Бобан је играо за њих. Просинечки је играо за њих. Јарни је играо за њих. А ми… ми смо остали овде. На трибини. На Косовом пољу. И то је наша победа.» (знаешь малыш, Шукер, Бобан, Просинечки, Ярни играли за них, а мы остались здесь на Косовом поле, и в этом наша победа!)

Пауза. И добавляет:

«Видовдан није дан пораза. Видовдан је дан када смо изабрали небо уместо земље. И док ми бирамо небо — трибина ће бити увек. Јер трибина не губи. Трибина — она је вечна. Као Косово поље. Као Видовдан. Као инат.»

(Видовдан не поражение. Это день, когда мы предпочли небо земле! Пока мы выбираем небо, трибуна будет всегда. Трибуна не проигрывает, она вечна. Как и Косово поле, как Видовдан, как инат).

И в чём-то он прав. На Балканах футбол — это метафизика. Выбор между земным и небесным. И пока этот выбор делается — Балканы будут жить. Даже если сборные не едут на ЧМ. Даже если страны не в ЕС. Даже если Кюрасао и Гаити играют, а они нет.

А за окном луна плывёт дальше, где-то в Сплите, Скопье, Софии, Сараево такие же старики поднимают рюмки. На разных языках, но с одним смыслом.

Балканы — они не на карте. Они — на трибуне. Они — на Косовом поле. Они растворены в Видовдане.

И это навсегда!

Кирилл Яковлев, политолог, программный директор Президентской академии РАНХиГС, автор ТГ канала «Лестница Яковлева» https://t.me/kiryakovlev20