Писатель Платон Беседин о книге «Биография Белграда»
Эту книгу я хотел взять с собой в Белград. Отложил, сказал себе «не забыть», но, по итогу, конечно же, забыл. Так бывает, когда чего-то очень хочешь. А меж тем хорошо было бы читать «Биографию Белграда» Милорада Павича где-нибудь в Калемегдане, думая, что время не властно хотя бы над этим чудесным местом, одним из старейших парков Европы. Читать и так замедлять мир, созерцая и наблюдая за ходом мысли действительно большого писателя. Ведь Павич в своей книге размышляет, в общем-то, именно об этом – о разрушительном, стирающем влиянии не только эпохи, но и хода времени. Себя он уже на первых страницах характеризует так: «Я же был самым известным писателем самого ненавидимого народа – сербского». Спрашивается: есть что возразить?
«Биография Белграда» — сборник эссе сербского писателя. Очень разных эссе. Есть довольно странное заблуждение, будто бы Павич во всех своих романах пишет плюс-минус об одном и том же. Но это именно что заблуждение. Павич в своём творчестве предельно разнообразен, хотя сквозная тема у него, как и практически у всех авторов, действительно присутствует – это время, похожее на сад расходящихся тропок, время, в котором важно сохранить пройденные каждым человеком и человечеством в целом пути и маршруты. Вот и сборник «Биография Белграда» — на первый взгляд, своего рода сад расходящихся тропок; вот только в отличие от одноимённго рассказа Борхеса (он тоже присутствует в книге серба), все они ведут к одному.
Название книге дал первый текст об одном из самых древних городов мира. И это может сбить читателя: увидев книгу на полке, он решит, что Павич решил написать о родном городе, насытив работу прежде всего историей, историософией, краеведением. Однако это лишь четверть книги, в которой Павич представляет нам историю Белграда от его основания до наших дей. Здесь есть и крестоносцы, и вампиры, и купцы, и завоеватели; здесь есть улочки и события. Но Павич не был бы собой, а он, без сомнения, уникален, если бы ограничился перечислением исторических фактов, знаковых личностей и мест сербской столицы. Нет, он констатирует, что прекраснейший город во многом исчез. «От красивейшей части Белграда не осталось и следа». Павич пишет о другой, исчезнувшей части, «которая не поддаётся реконструкции, которая хранится не в окружающем нас мире, а в нашей душе».
И это ему удаётся. Я был в Белграде всего лишь однажды, но, читая эту книгу, реально чувствовал другую, невидимую, городскую ткань. Ту, что складывалась из мыслей, устремлений, мечтаний. Павич описывает старые кинотеатры, в которых не было залов с рядами кресел, и зрители сидели в полумраке за столиками, как в кафе, и этот перенос работает – что важно: перенос не в пространство, а во время. Потому что главным героем текстов сербского писателя, конечно же, является время, и попытка не столько остановить, сколько осмыслить его. И первое эссе, давшее название всей книге, есть ключ к остальному её содержанию. Павич пишет, что Белград хранится в нашей душе, и вот эта тема сохранения – через знание, через чувство – протянута и в остальные тексты.
Что остаётся? Что сохраняется? Что нужно сохранить? И как это сделать? Ключом, согласно Павичу, является литература. И в «Биографии Белграда» (повторюсь, пусть вас не сбивает название) достаточно литературных эссе. Одни посвящены конкретным личностям – в том числе, и русским писателям: Александру Пушкину, прежде всего. Уже в самом начале Павич признаётся, что изучал русский язык с эмигрантом, пользовавшимся сборниками стихотворений Фета и Тютчева, а познакомился с ним писатель, спасаясь от англо-американской бомбардировки в школе для дрессировки собак. Вообще Павич традиционно много размышляет о связях России и Сербии; причём, не самых известных и очевидных связях.
К примеру, что известно читателю о Симеоне Пишчевиче, русском генерале и сербском писателе? А этот человек, безусловно, достоин уважения. Он не только славно воевал, но и оставил после себя любопытные труды – мемуары и «Историю сербов», написанную на голубоватой бумаге. Она не была издана при жизни Пишчевича, а ныне хранится в архиве Сербской академии наук и художеств в Белграде. Мемуары же его любопытны не только описанием реальных исторических мест, боевых действий, но и прежде всего размышлениями о связях языка и рода, языка и обычая. Павич настаивает на том, что Пишчевич значительно опередил своё время, как и сам Милорад, конечно же.
Кроме русских авторов, в книге есть масса других – это и «великий слепой» Хорхе Луис Борхес, и Петер Корнель, шведский писатель, автор книги «Путь к раю», и балканские классики Иво Андрич и Милош Црнянский. Отдельно Павич говорит о женской литературе и находит её принципиально иной, нежели мужская. Не знаю, нет у меня таких данных, как оценивают данные эссе феминистски, но я бы на их месте ставил подобные работы достаточно высоко. Женщины-литераторы, как замечает Павич, возвращают читателю потенцию в то время, как большинство публикующихся книг сегодня оскопляет. Это сказано им на рубеже XX и XXI веков, когда многое ещё неясно. Однако Павич уже даёт контуры будущего, понимая, что в нём – то есть, в нашем с вами настоящем – ключевую роль в литературе станут играть именно женщины. То есть, он вновь старается предугадать будущее, дать его контуры и, если угодно, карту.
Да, эта книга не должна была называться «Биография Белграда». Сербская столица, как и вся страна, безусловно, играет здесь важную роль, но основной корпус текстов, составивших издание – это эссе, по большей части, связанные с творчеством и литературой, о будущем, в котором столь важно не потерять и настоящее, и прошлое. Вот, например, небольшой текст под достаточно странным названием «Есть ли будущее у карандаша?». В нём Павич рассказывает о том, как предпочитает работать. Он делает первые наброски в постели карандашом на бумаге. Уже после он переносит их в компьютер. Любопытно. Однако важнее то, как заканчивается этот небольшой текст: «Сможет ли карандаш пережить книгу?»
Эту концовку стоит соотнести с началом эссе Павича о Борхесе. Там мы читаем такие слова: «Хорхе Луис Борхес как-то раз вспомнил, что в молодости он мечтал увидеть лица первых ста своих читателей. Не пришло ли время нам, в начале XXI века, задуматься над тем, как будут выглядеть лица ста последних читателей?» Вот, собственно, и ответ. Вся книга Павича, как и многие его интервью, как и большинство его романов – это борьба за литературу, за то, чтобы она никуда не исчезла во времени, которое литературу в принципе не подразумевает. Павич пишет о нём, этом времени, так: «Эпоха Водолея, уже вступившая в свои права, имеет два признака, максимальное ускорение и максимальное уменьшение».
Перемены происходят постоянно – это факт. Однако они могут иметь разную динамику, разный масштаб и разные последствия. Мы с вами стали живыми свидетелями того, как цивилизация Слова сменяется цивилизацией Цифры. О «цифровых писателях» Павич также размышляет в отдельном эссе. Претерпевают изменения жанр и формат – это очевидно. Всё в том же эссе о Борхесе Павич замечает, как бы продолжая дело аргентинского классика: «Мы не должны останавливаться на том, что Борхес сделал с рассказом. Мы должны уничтожить и то, что не уничтожил он. Надо изменить наше представление о романе и создать его заново, потому что кризис переживает не роман, а реализм романа».
Привлекает это радикальное «мы должны уничтожить». Почему столь резко? И главное – для чего? Павич понимает, что дело не в отношении к жанру, а в отношении каждого человека и человечества в целом к печатному слову, к книге как части колоссального наследия. Меняется не просто восприятие – трансформируются нейронные связи в мозге человека. Цивилизация Цифры, сменяющая цивилизацию слова, подобно Матрице, вытесняет привычное понимание реальности, которая, в общем-то, перестаёт быть реальностью тоже, замещённая, вспоминая работу Бодрийяра, бесконечными симулякрами и симуляцией, а в нашем случае – уже симулякрами симулякров. Это тотальное видоизменение общества и человека, а главное – мировосприятия.
Своими текстами – как художественными, так и публицистическими – Милорад Павич расширяет пространство борьбы за литературу, а далее и за наследие, созданное лучшими умами. Ведь может так статься, что на кладбище текстов, которое в конечном итоге неизбежно станет кладбищем духа и мысли, могут оказаться не только уже забытые и подзабытые авторы, но и гиганты, на плечах которых стоит цивилизация. А если их не станет, то, следовательно, может обрушиться и вся конструкция. Путь из прошлого в будущее не должен прерваться. Заявляя в качестве ориентиров двух Иоаннов – Дамаскина и Златоуста, Павич следует им.
Он не только создаёт новые формы, но и рождает новое целеполагание литературы. Рецепты Павич даёт, в том числе, и в серии эссе, объединённых общим заголовком «Книга в новом тысячелетии». Снова и снова он настаивает на том, что литература находится под угрозой, а вместе с ней в зоне риска оказывается и Слово. Последний раздел книги назван «Писать во имя отца, во имя сына или во имя духа братства?» Это, если мы считываем лишь первый пласт, размышление о том, что принято называть миссией писателя. Павич констатирует: «Положение писателя в той среде, где он находится, во многом зависит от исторического момента, но ещё больше от того, принадлежит он к поколению идиоритмиков или киновитов». К слову, сам автор относит себя к идиоритмикам.
Но далее, как из пены дней, возникает куда более острый, критически болезненный вопрос: есть ли кому принадлежать современному писателю? Как он встроен во время, которое априори не предполагает его существование? Как быть с тем, что литература, а вместе с ним и Слово, как носитель божественного, вырезается не только из общества, но и из всей эпохи? Как оставить литературное творчество в том, что может исчезнуть, умертвиться, изгоняя и выхолащивая само себя? Павич, без сомнения, самый устремлённый в будущее писатель из всех. Его интересует не только текст, но и будущие видовые трансформации и предназначения. И главное – его интересует то, как человек распоряжается своим временем и как сам формирует его.
Вот что пишет Павич: «Монахи XVII века знали, что человек живёт столько лет, сколько ссудил ему Бог. Это значит, что наши годы взяты взаймы и их придётся возвращать. Каждый человек должен задуматься над тем, на каких условиях он получил свой заём, и вернуть долг в соответствии с этими условиями. Кто забывает об условиях, поступает нечестно и оказывается не в состоянии вернуть долг. Но нелегко приходится тому, кто крадёт свои дни у Бога». Эту мысль можно воспринимать как мотивационную, как своего рода руководство к действию, к осмысленному проживанию жизни. Однако она горзадо глубже – это призыв использовать талант по разумению, в том числе, и для того, чтобы отстаивать и оставить другие таланты в истории.
Книга «Биография Белграда» — крайне многослойное чтение. Его можно воспринимать как сборник эссе о литературе и культуре, а можно как манифест ответа на вызовы новой эпохи, той, которая ускоряет мир вокруг человека, тем самым уменьшая его, лишая способности мыслить и созерцать, а, следовательно, и создавать свои миры, в которых можно отыскать и ответы, и утешение. И я бы акцентировал внимание во на чём: Павич отлично понимает пределы смерти – и человека, и литературы, и культуры, и духовности, а потому старается расширить эти пределы через создание текстов-оберегов, способных пережить не только опасное, безыдейное время, но и человеческую глупость, вытесняющую любую попытку борьбы и требующую добровольно принимать своё рабство. Отказ от него есть попытка сохранить непрерывность культуры, истории, а, следовательно, и самого Человека.