Историк религий Мирча Элиаде известен как мыслитель-традиционалист. Однако если мы обратимся к его цветовой символике, то обнаружим, что традиционная триада черный-белый-красный в его прозе фактически не представлена. Вместо этого писатель орудует нестандартным набором цветов, опираясь в первую очередь на «цвета памяти». Понять эти предпочтения нам поможет экскурс в художественную прозу профессора.
Хроматическая доминанта Элиаде — волшебный золотисто-зеленый цвет (de aur verde). Именно этот цвет-свет озаряет его детские воспоминания, тот момент, когда он «на четвереньках» прополз в запертую залу:
«В тот же миг у меня перехватило дух: я попал в сказочный дворец. Тяжелые, зеленого бархаты шторы были сдвинуты, и в комнате витало зеленое нездешнее блистание. Я словно бы оказался внутри огромной виноградины. <…> Эту настройку на эпифанию я практиковал долгие годы и всякий раз возвращался в ту же полноту чувств, в то же остановленное, без начала и без конца мгновение. <…> Порой мне удавалось вызвать в памяти золотисто-зеленое сияние того рымникского послеполуденного часа, но, хотя блаженство оставалось прежним, я больше не мог его выносить, оно только усиливало мою тоску: я уже знал, что гостиная и шторы зеленого бархата, и ковер, заглушавший шум, и бесподобный свет принадлежат миру, утраченному навсегда».
(«Воспоминания», пер. А. Старостиной)
Такой же таинственный зеленый свет, струящийся сквозь зеленые гардины, заливает и тайную комнатку Штефана, героя романа «Купальская ночь»:
«…мне казалось, что ее наводняет зеленый свет; быть может, потому что шторы были зелеными. <…> Тогда я понял, что здесь, на земле, существует особое место — буквально на расстоянии вытянутой руки и все же незримое для других, недоступное для непосвященных. Это пространство для избранных, райское место, и если посчастливилось его узнать, то этот опыт уже не забыть до самой смерти».
(«Купальская ночь», пер. Ю. Горноскуль)
Помимо создания иномирной атмосферы, этот мистический цвет служит маркером идеальной женщины, «небесной супруги». У главной героини романа «Купальская ночь», Иляны, «глаза зеленого цвета, какого не встретишь в природе, с золотистым блеском… светло-зеленые, отливающие золотом».
В противовес ей «земная жена» героя представлена с карими глазами. Однако здесь есть нюанс: Элиаде использует не стандартный карий цвет, а высокую цветолексему căprui — «как у косули», темно-карие.
Итак, основной цвет в авторской палитре Элиаде, цвет неземной, нездешний — золотисто-зеленый. Добавим, что этот цвет перекликается и с народными представлениями о колдовском зеленом цвете, который в народных представлениях всегда связан с хтоническим (цвет змей, ящериц, жуков, растительности, плесени). Так, в своих мемуарах Элиаде упоминает о «блескучей сине-зеленой ящерке», которая поразила его воображение.
Возможно, о чешуе той ящерки из далекого детства он вспоминал, когда писал новеллу «У цыганок»: попав в особняк к блудницам, герой озирается «в странной полутьме — будто в комнате были не окна, а синие и зеленые витражи» (пер. А. Старостиной). Продвигаясь вглубь, теряясь среди светотеней и предметов, «отраженных в золотисто-зеленой поверхности зеркала», он переживает опыт распада, сравнимый с разложением в земле: сбрасывает одежду, оставаясь в чем мать родила, ползет на четвереньках сквозь знойный полумрак, попадает в некие пелены, что заматывают его, будто в саван, — и умирает наяву.
Если золотисто-зеленый — цвет потерянного рая, то синий (albastru) и иссиня-фиолетовый, излюбленный оттенок писателя, в прозе Элиаде связан со смертью-посмертьем-бессмертием — и ледяной вечностью.
Ключ кроется в румынской языковой картине мира. Синий цвет связан с горем и гибелью; такие эмоции, как злость, печаль, тоска, так же раскрываются через эту цветолексему.
Концепт синего цвета детально развернут в романе Элиаде «Девица Кристина». Главный персонаж, стригой Кристина — юная покойница, погибшая насильственной смертью. Уточним, что вопреки устойчивой западной ассоциации с вампиром, в румынском понимании стригой губит все живое вообще: в вину ему вменяется падеж скота, пропажа молока, неурожай, засуха, влекущие за собой голод и смерть (что и происходит в романе).
Именно поэтому Кристина всегда предстает в синем платье (в русском переводе А. Старостиной «бирюзовый»). Цвет платья перекликается с ароматом фиалок, которые, как известно, имеют холодный синий цвет. От перчаток Кристины пахнет фиалковыми духами — этот навязчивый аромат преследует главного героя, в буквальном смысле мучает его, помрачает сознание.
Фиалка означала скорбь еще в античном мире; ею украшали молодых женщин, умерших преждевременной смертью. По словам историка Жана Шевалье, синий цвет фиалки символизирует «осенний переход от жизни к смерти». Этот цвет «заключает в себе тайну возрождения и преобразования».
Помимо сугубых румынских коннотаций Элиаде использует синий цвет и в общеевропейском понимании. Синий подразумевает холод, необозримую даль и даже претендует на вечность. Эти образы возникают на протяжении всего действия: стригой жалуется на ледяное, одинокое бессмертие (здесь отсылка к титану Лучафэрулу в одноименной поэме Эминеску):
«…ведь я люблю тебя, Егор, — прошептала девица Кристина. — Ради тебя я прихожу из такой дали…» (пер. А. Старостиной).
Разворачивая гамму синего цвета от принятого в румынской культуре концепта синего как «несчастливого» до возвышенного льдисто-сине-фиолетового, Мирча Элиаде не обходит вниманием и тему старения. Одним из «подставных лиц» стригоя Кристины выступает старуха-кормилица. Описывая ее облик, Элиаде готовит из оттенков синего поистине сатурнианскую палитру: «рот — как подмерзшая рана, с синюшными, шершавыми губами», «глаза как голубая плесень» (пер. А. Старостиной).
Поскольку синие/голубые глаза встречаются у этнических румын крайне редко, подобный цвет радужки маркирует чужака, человека иных кровей и вовсе не считается эталоном красоты в народе. Это подтверждает и румынская пословица «коли нет черных очей, сойдут и голубые» — аналог русской «на безрыбье и рак рыба». Однако иностранец, по личной символике Элиаде, является судьбоносным персонажем любого повествования. Именно такой цвет глаз — насыщенно-синий, винноцветный (vîneți; albaştri, bătând în vioriu) Элиаде использует при описании ключевых персонажей, как правило, мужчин, которых в принципе отличает поразительная красота:
«Глаза у него были темно-синие, ближе к фиалковому. Высокий, широкоплечий, с ясным лицом и крупным ртом, он показался ей невероятно красивым, но то была красота холодная, возвышенная».
(«Купальская ночь», пер. Ю. Горноскуль)
Черный цвет в прозе Элиаде, на удивление, не несет какой-либо весомой символической нагрузки — он упоминается на бытовом уровне. Для «вознесения» черного Элиаде прибегает к сложным образам. Например, когда в купальскую ночь в одноименном романе герой знакомится со своей «небесной супругой», он долго размышляет над загадочным цветом ее волос: «…где еще он мог видеть этот чудный цвет — ни черный, ни синий, ни серебряный? Теперь он вспомнил: то был цвет фиалки редчайшего вида». В оригинале речь идет о фиалке трехцветной, т. н. Viola tricolor, которая действительно имеет холодный иссиня-черно-лиловый оттенок; она распускается к ночи на Ивана Купалу.
Красный цвет тоже нечасто появляется на страницах Элиаде. Он отчетливо связан с мистериальным опытом. Например, в романе «Девятнадцать роз», когда с появлением театральной труппы в доме главного героя начинают твориться чудеса (двойничество и пр.), служанка Екатерина встречает незнакомую даму в красном:
«…Екатерина поняла, что она иностранка. Она была одета причудливо, но роскошно — в длинное платье алого шелка; на ней были туфли, каких Екатерина прежде не видела, — они отливали золотом».
(«Девятнадцать роз», пер. Ю. Горноскуль)
Позднее служанка застает и самих театралов за священнодействием: они одеты в «разноцветные» мантии. По всей вероятности, здесь цвета означают разные уровни инициации. Подчеркивается только цвет одеяния главного «иерофанта», Лауриана Сердару, — он облачен в «кроваво-красную» (sângerie) мантию. Подобный штрих напоминает, что красный — цвет прежде всего жреческий, цвет жертвы и приносящего эту жертву жреца; он символизирует причастность к божественному, а божественное всегда связано с кровью и огнем (красный и золотой здесь взаимозаменяемы).
Не одарен особым вниманием и белый цвет. В основном он проскальзывает в бытовых описаниях либо функционирует как общеизвестный символ непорочности, который Элиаде использует согласно своим замыслам: например, в романе «Хулиганы» он одевает в белое проститутку наряду с невинной девушкой. Помимо этого, Элиаде всегда подчеркивает особую белизну женского тела: «Матовый свет выбелил ее тело, стер тени, оставив лишь жемчужное сияние» («Свадьба на небесах»). Эту призрачную белизну он противоставляет загорелому, опаленному солнцем телу мужчины, как оппозицию лунарного солярному.
Из личных предпочтений писателя явно вытекает и изнуренная бледность женского лица, как правило, с тенями, залегшими вокруг глаз — один из образцов женской «элиадической» красоты.
К «женской» символике луны и воды отсылает серебряный цвет, который профессор использует строго по назначению. В частности, Элиаде обыгрывает его в новелле «Змей»: в ходе повествования серебряный цвет несколько раз отсылает читателя к сверкающей змеиной чешуе и сказочном змее-балауре:
«Уже среди моих волос // Змеится прядка серебра…»
(«Змей», пер. А. Старостиной)
С примечательным постоянством Элиаде обращается к серому (cenușiu, gri) — судя по всему, исключительно из личных предпочтений. Иначе невозможно объяснить, почему на протяжении своего писательского века он одевает своих героев в этот цвет. Под пером Элиаде невзрачный серый становится говорящим, многозначительным. В своем «Дневнике близорукого подростка» он «кутается в пепельно-серые одежды, желая уподобиться горстке праха». Его персонажей серый наоборот взрослит, придавая им элегантности:
«На нем был костюм железно-серого цвета, который очень нравился Виорике. В этом костюме он выглядел совершенно иначе, не тонкошеим юнцом, а взрослым широкоплечим мужчиной».
(«Хулиганы», пер. Ю. Горноскуль)
Предпочитают данный цвет и его героини, будь то вечернее платье «из серого шелка и серебристые туфельки» или повседневная одежда «лаконичных, приглушенных оттенков серого».
Авторская палитра Мирчи Элиаде представляет собой сложное сочетание — это воспоминания детства (тех блаженных времен, когда он был ближе всего к истокам), смешанные с типичными для европейской культуры клише и этнокультурными представлениями, характерными для юго-востока Румынии, откуда он был родом. Примечательно, что почти все художественные произведения Элиаде, за исключением нескольких новелл, написаны на его родном языке — и именно по таким текстам можно отследить, как мыслил писатель в рамках своей языковой картины мира.