Львиная доля в трудах Мирчи Элиаде посвящена проблеме времени. Мучительный «террор истории», налагающей на человека узы мирского времени, и блаженство времени священного, сопряженного с вечностью — вот два полюса, между которыми искрила мысль профессора. В прозе Элиаде эта тематика начала проявляться в конце 30-х и достигла апогея в послевоенные годы. Возможность вырваться из исторической колеи, ведущей сквозь страдания к смерти, вернуться к истокам в поисках полноты и совершенства проходит через его рассказы и романы красной нитью.
«Никому я этого не говорил, а тебе скажу: все дело во Времени. И нужно искать выход сейчас, пока мы молоды. Как спастись от Времени? Как выйти из Времени? Посмотри хорошенько вокруг себя: нас окружают знаки. Верь в них — и следуй им».
(«Купальская ночь», пер. Ю. Горноскуль)
Именно поэтому локусы, где героев настигает судьба, требуют повышенного внимания.
Лес — один из ключевых образов для понимания мира Элиаде. Будь то бескрайние горные леса, лесопарковая зона в пригороде Бухареста или даже заброшенный приусадебный парк, это всегда пространство, где время сворачивается, устремляясь к истокам. Ведь как одиночное дерево считается мировой Осью, небесной Лестницей, так и лес представляет собой мировой Центр, где все спаяно в совершенной, «райской» полноте.
В румынском языке имеются три слова, обозначающие лес: codru, pădure, orman.
Codru обычно упоминается в народных песнях и колиндах — это дремучий лес, враждебная человеку глухомань, где петух не поет, поп в колотушку не бьет, топор не стучит, печь не шкворчит и так далее. Иными словами, это пространство, не знающее рукотворного порядка, хаос. Именно туда в заговорах отсылают болезни, и тот же дикий лес упоминают в своих колиндах колядники, якобы ходившие за тридевять земель; девушки ищут в нем мандрагору, а парни — подходящее деревце для обряда венчания со смертью. Такой лес отождествляется с потусторонним миром, а уход в него — с хождением на «тот свет». Неслучайно Элиаде выбирает этот вариант, когда речь идет о смерти в мирском понимании. Ведь смерть предполагает воссоздание изначальной целостности в вечности, то есть в вечнозеленом лесу. Что важно, герой никогда не уходит туда один — его уводит возлюбленная женщина, с которой он не может соединиться при жизни. Так уезжает в лес герой рассказа «У цыганок», сопровождаемой своей суженой; так умирает на лесной тропе герой в «Трех грациях».
Потустороннее пространство леса предполагает, что в нем происходят чудеса — а концепт чуда, то есть иерофании, является одним из столпов в мыслетворчестве Элиаде. Но чудо, как правило, закамуфлированно, и задача героя — не пропустить его, не пройти мимо, открыть для себя. Для чудес в повседневном Элиаде обращается к одному из своих любимых локусов — лесопарку Бэняса на окраине Бухареста. Это не дикий лес; он имеет определенные размеры, что отчасти соответствует слову pădure, он тянется в окрестностях города (Космоса) и уже тронут рукой человека. Но свою таинственную сущность он от этого не теряет. В таком лесу можно встретить «небесную» супругу и прозреть собственную смерть, то есть переход в желанное состояние первозданной полноты:
«Я была уверена, что ты придешь. И ждала под тем старым деревом у ручья. Пахло мокрой опавшей листвой… Я узнала тебя издали. Сердце билось так сильно, что меня даже пробрал испуг — а вдруг ты тоже услышишь. Но я сделала вид, что не заметила тебя, что я где-то глубоко в своих мыслях…
Мне так тягостно, когда ты не со мной, а в миру! Тогда я теряю тебя. Стоит тебе очнуться — и ты забываешь обо мне. А я люблю, когда мы вдвоем, здесь, во мгле, среди деревьев, совершенно одни! В лесу я точно чувствую, что ты мой. Ведь здесь я обрела тебя заново — в лесном сумраке, под кронами…»
(«Купальская ночь», пер. Ю. Горноскуль)
Встреча пары в лесу происходит в священном времени, где мирское отменяется, где происходит распад и слияние. Случившись однажды, такое чудо бередит память героя: он ностальгирует по этому райскому состоянию и всю жизнь возвращается к нему мыслями, пытаясь его осмыслить, дать интеллектуальную оценку. На этой идее основан и роман «Девятнадцать роз» с роковой встречей в домике лесника, в старом трансильванском лесу. Но если главному герою, А.Д.П., в итоге удается совершить переход и исчезнуть в лесной утробе, вырваться из истории, то для его спутника, рассказчика, чары развеиваются — и его находят на обочине в невменяемом состоянии. Ведь этот лес этот существует закамуфлированно; в исторической реальности он вырублен 20 лет назад. Недаром лес традиционно ассоциируется с лабиринтом — достичь его центра, пройти инициацию и причаститься вечности могут только избранные.
Бред, умопомрачение, расстройство памяти, сумасбродные выходки не случайно упоминаются в связи с лесом. Это пространство предполагает распад любой формы, в том числе и ясной мысли. В романе «Девица Кристина» перед тем, как иррациональное возьмет верх над рассудком, один из героев рассуждает о местном ландшафте:
«…или как будто гниют целые леса, где-то далеко-далеко, а ветер доносит до тебя этот запах, непередаваемый и в то же время банальный. Его скоро узнаешь из любого места… Когда-то и здесь были леса. Леса Телеормана…»
(«Девица Кристина», пер. А. Старостиной)
Речь идет о древнем топониме Телеорман, который переводится как «безумный лес» (а слово orman до сих пор используется в региональных говорах). Лес отменяет разум какой таковой, расчеловечивает и вселяет ужас, который неотъемлем от переживания нуминозного опыта:
«А лес — он, знаете ли, наводит страх, он с ума может свести… Если бы не Дунай, люди в здешних краях потеряли бы рассудок. От этого страха никто не свободен. Слишком много растительных жизней, и старые деревья слишком похожи на людей, на тела человеческие…»
(«Девица Кристина», пер. А. Старостиной)
Откат в первозданное предполагает также оргиастический хаос. Элиаде не раз объяснял смысл оргии: это «символическое воссоединение с первозданной нераздельностью; она реактуализирует “беспорядок”, “целостность” перед Созданием, космическую Ночь… откуда берет начало уже распознаваемая жизнь и откуда происходит Космос». По этой причине лес представляется как место, располагающее к любовной оргии, блуду, о чем тайно мечтается героям:
«И что совершалось в этом укромном месте под прикрытием густой тьмы?.. Ему было стыдно своих мыслей, и в то же время брала досада на робость собственного тела. Весь лес был пронизан теперь разгулом плоти, обдавал испариной обнаженных тел. И под каждым кустом переплелись в объятиях пары».
(«Змей», пер. А. Старостиной)
Если образ леса в принципе универсален, то при выборе деревьев Элиаде явно исходит из румынской традиции. Например, вышеупомянутый лес, вырубленный 20 лет назад, в котором герой проводит Рождество со своей суженой и впоследствии исчезает, называется Алунар. Название отсылает к лещине (alun), образующей подлесок, которая известна своими магическими свойствами. Прут либо посох из лещины — ключевой атрибут в обряде рождественского колядования. Более того, лещина используется в любовных заговорах, то есть помогает образовать пару.
Более ярко эротическая подоплека выражена в орешнике, чьи заросли окружают дом цыганок, бордель («У цыганок»). В румынской традиции орех связан с половым актом и оплодотворением, что сообщает ему определенную роль в ритуалах перехода (особенно в свадьбе). И действительно, в этой обители блуда герой неожиданно встречает женщину, с которой судьба разлучила его десятилетия назад. Встреча эта, соответственно, предвещает свадьбу-смерть, в ходе которой герой теряет память, поскольку его буквально выбрасывает из мирского тока времени.
Очень впечатляющий образ вечной пары, стоящей в сакральном пространстве, выстраивается при помощи липы:
«А теперь самое важное, не упустите. Передайте ей, что липа, наша липа в Яссах, что ее было достаточно. Что та ночь, когда мы стояли под ней, есть и будет нашей ночью на веки веков. Что эта липа никогда не отцветет. Просто не сможет отцвести. Она наша, а все, что наше, все вне времени, все нетленно…»
(«Иван», пер. А. Старостиной)
Несомненно, здесь мы видим и общеевропейскую символику липы, дерева любви, и отсылку к поэзии Эминеску, у которого девушка встречает суженого под цветущей липой (“Povestea teiului”). В народных румынских представлениях липа ассоциируется с вечной весной, и, конечно же, с женским началом.
Схожей символикой обладает и акация, чьи цветки сладко благоухают, а древесина не подвержена гниению. Это дерево Элиаде использует как символ бессмертия: в романе «Девица Кристина» усадьбу окружает старый парк с акациями, и дом стоит, «будто вынутый из времени», пока в нем заправляет стригой, не знающий смерти и покоя.
«Было бы ужасно не знать покоя!» — восклицает офицер из рассказа «Иван», в котором Элиаде разворачивает цепь перерождений. Акация присутствует и здесь как символ бесконечного цикла: в ее тень солдаты приносят умирать раненого Ивана, под ней они копают яму — и в той же тени акации главному герою мерещатся другие могилы. Иными словами, это одна бездонная могила для всех под одним деревом, растущим в центре Мира.
Смерть под деревом, по которому душа восходит в мир иной — мотив типичный для румынской мифологии; он отражен и в похоронной обрядности. Но это может быть гибель в любом смысле. С понятием доли и погребальной тематикой в Румынии устойчиво ассоциируется ель. Именно это дерево выбирает Элиаде в ситуациях драматических. Например, противоестественный раскол «небесной» пары происходит у рождественской елки («Свадьба на небесах»). В новелле «Инкогнито в Бухенвальде» срубленная ель знаменует разрушение микрокосмоса (рушится мировая Ось, а в реальности сносят дом) и смерть героя. Смерть, конечно же, приходит в облике женщины:
«…он осознал, что ель перед домом тоже исчезла: ее срубили и даже попытались выкорчевать корни, правда, безуспешно.
— Я знала, что ты здесь, — раздался позади него голос Марины. — Я проходила здесь сегодня утром, когда рубили ель… Надеюсь, ты не жалеешь?»
(«Инкогнито в Бухенвальде», пер. Ю. Горноскуль)
Таким образом, лес в творчестве Мирчи Элиаде представляет собой дотварное пространство, в котором царит хаос. Здесь исчезает мирское время, что неотвратимо сопровождается безумием и мощным эротическим импульсом, и наступает священное время с его совершенной целостностью. Попадает ли герой туда разово или окончательно уходит в лесной мрак, он всегда переживает опыт встречи с нуминозным. По большей части в прозе Элиаде герой проживает этот опыт со свой суженой. «Небесный» брак с предназначенной женщиной знаменует и смерть, и возвращение в «райское» состояние андрогина.
Изначальное святилище, лес неподвластен исторической действительности. Наоборот, он налагает на нее свой отпечаток. Ведь, как утверждал Мирча Элиаде,«даже когда сходят вековые леса, места остаются зачарованные. Это наверняка…»