«Это было убийство!» Мария Милошевич о своем деде и о том, почему никогда не вступит в соцпартию

Мария Милошевич — внучка бывшего президента Югославии Слободана Милошевича. Она родилась и выросла в России, живет в Москве и учится на журфаке МГИМО. Несмотря на то, что история её семьи неразрывно связана с судьбой Балкан, Мария долгое время оставалась в тени, придерживаясь железного правила не делать из своей знаменитой фамилии публичный бренд.

Мы встретились и поговорили с ней в Белграде, куда Мария приехала на 20-летнюю годовщину гибели своего деда. В жестком и бескомпромиссном разговоре она рассказывает о своей семье и объясняет, почему западной пропаганде нельзя верить ни при каких условиях, зачем молодым людям разбираться в политике и почему она никогда не вступит в партию, основанную её знаменитым дедом.

Вы родились и выросли в России. Каково это — носить фамилию Милошевич в Москве? Чувствовали ли вы на себе исторический вес этой фамилии в школьные годы или в России вы были просто «Машей»?

— Просто «Машей» я никогда не была. Хотелось ли мне этого или нет – не имеет значения. Да, в России я родилась, в России живу – чем тоже очень горжусь. Я всегда об этом говорю – нет шансов, что я это не упомняну – даже у нас. Что касается фамилии, я всегда ей гордилась, я всегда все знала, но никогда, конечно, не афишировала. Обычно кто-нибудь из преподавателей обращает внимание, или друзья после пяти лет знакомства вдруг спрашивают: «Подожди, так ты из тех самых Милошевичей?». А я отвечаю: «Я думала, ты знаешь». 

Из-за фамилии либерально настроенные люди — что в России, что в Сербии — часто делают вывод, будто у меня нет собственного мнения и я просто повторяю то, что мне велели. Безусловно, позиция семьи имеет значение, но я, в конце концов, мыслящий человек. Поэтому такие стереотипы слегка раздражают. Что касается школьных лет, то я училась в школе, где известные фамилии были у многих.

Думаю, носить фамилию Милошевич – это большая ответственность.

— Главная ответственность — не опозорить семью. Но это правило должно работать для всех, для любой фамилии. Неважно, занимают ли ваши родственники высокие посты, семья никогда не должна расплачиваться за ваши решения и поступки. Конечно, в подростковом возрасте нести этот груз ужасно тяжело, это была просто катастрофа, но я держала себя в руках как могла. Обо мне могли сочинять какие угодно небылицы, но я абсолютно уверена, что вела себя правильно. Я не совершала ничего, что могло бы очернить семью — ни сербскую, ни русскую. В России это тоже имело огромное значение, потому что моего дедушку, Марата Викторовича Баглая, здесь очень уважают — в том числе в моем родном МГИМО. Он более полувека преподавал на кафедре конституционного права, был членом-корреспондентом РАН, заслуженным деятелем науки и заслуженным юристом РФ.

В сербской прессе сейчас активно обсуждают информацию о том, что ваш русский дедушка имел отношение к инаугурации Владимира Путина. Насколько политика вообще определяла жизнь вашей семьи в России?

— Мой дедушка действительно приводил Владимира Путина к присяге на его первой инаугурации — в то время он занимал пост Председателя Конституционного суда. Я этим очень горжусь. В его кабинете висели фотографии с президентом, с Патриархом — кажется, там были все. Я бережно храню эти архивы: у меня дома целая библиотека семейных альбомов и по отцовской, и по материнской линии. Моя бабушка Елена Борисовна Музрукова преподпавала в ИИЕТ РАН имени С. И. Вавилова биологию, а её отец, Музруков Борис Глебович — дважды Герой Социалистического Труда. У нас выдающаяся семья, и я испытываю за неё огромную гордость.

При этом я никогда не пыталась этим хвастаться. У меня есть железное правило: фамилия не должна становиться брендом. Мне даже становится немного неловко, когда об этом говорят — я сразу начинаю краснеть. Я считаю, что человек должен сначала сам чего-то добиться, чтобы заслужить внимание.

Политика всегда незримо присутствовала в нашей жизни. Половина семьи — юристы. Моя мама, например, преподавала гражданское право в Академии труда и социальных отношений. Новости в нашем доме смотрели всегда. Сначала я слушала их за компанию, когда играла рядом с дедушкой или мамой, а лет с десяти начала относиться к происходящему серьезно. Позже стала следить и за сербской повесткой, тем более что на моем факультете этому уделяется много внимания. На самом деле, политика определяет жизнь каждого. Разве что в богемной среде кто-то пытается от этого абстрагироваться. Да и то, в наше время это вряд ли возможно. 

«Если ты не занимаешься политикой – политика займется тобой».

— Ну конечно, а как иначе? Когда кто-то заявляет, что его не интересует политика, что он пацифист и всё в таком духе, это, во-первых, выглядит просто жалко. По сути, человек открыто признается: «Я ничего не знаю и не понимаю».

А во-вторых, что вообще значит «не интересует»? Мы живем в таком мире, где это всё равно что сказать: «Меня не интересуют воздух и вода». Но чем же ты тогда дышишь и что пьёшь? Поэтому в нашей семье политика, конечно, определяла всё.

И слава Богу, что у меня сформировалось нормальное восприятие реальности. Потому что сейчас среди некоторых молодых людей встречается такая тотальная, ужасающая политическая безграмотность, что мне порой сложно поверить в её существование. И дело тут не в выдающейся родословной — у кого-то может не быть такой семьи, как у меня, но человек всё равно мыслит здраво и адекватно. К сожалению, здесь, в Сербии, проблема такой безграмотности тоже стоит очень остро.

Каким Слободан Милошевич остался в рассказах вашего отца и бабушки (Миры Маркович)? Насколько этот «домашний» образ контрастирует с тем, что вы читали о нем в новостях и учебниках?

— Не было такого, чтобы на публике он был одним человеком, а дома — другим. Слободан был человеком совершенно открытой души, как и вся наша семья с обеих сторон. Кому бы это ни не нравилось, я не устану повторять: он был сильным, настоящим борцом за свободу и, по сути, первым антиглобалистом. Он стал первой жертвой Запада. Затем в этом списке оказались и другие — Хаменеи, Каддафи… Когда в Ливии толпа растерзала главу государства, я думала: это предел, что же будет дальше? А дальше мы видим то, что происходит сегодня. И это действительно страшно.

В воспоминаниях моей семьи он остался истинным защитником своей страны, который бился за неё как мог. Это был невероятно умный, добрый и искренний человек с огромной душой. Он обладал редким даром предвидения и умел смотреть в самую суть людей.

Бабушка Мира постоянно об этом говорила. Представьте, если бы, не дай Бог, чей-то муж оказался в такой ситуации — это же ужас. Бабушка с дедушкой были как один человек: два тела — одна душа. Их абсолютно нельзя разделять, и то, что в Сербии некоторые пытаются это делать — большая ошибка. Их буквально оторвали друг от друга, и бабушка так и не смогла этого пережить, её сердце болело всю жизнь. Ни мой папа, живущий в России, ни тётя Мария, которая сейчас в Черногории, — никто от этого не оправился. Да и народ, я думаю, не оправится никогда. Это нужно помнить вечно.

Иногда я читаю, что пишут о дедушке со стороны, но меня это мало волнует — я знаю правду. Западная пропаганда чудовищна, это целый план. Кажется, ЦРУ можно дать Нобелевскую премию за то, как искусно они промывают мозги. В Ливии, в Ираке, в Украине — везде этот подчерк. Пробирки, ложные поводы… Верить западной пропаганде нельзя, как бы красиво её ни упаковывали — в милый фильм с тонким намеком, в умную книжку или в речи приятного человека. Как только вы чувствуете этот «душок» — всё, нужно закрываться.

Я так и делаю всю жизнь. У человека, который транслирует западную позицию, просто нет шансов заговорить со мной. В России, когда кто-то хочет познакомиться, я первым делом выясняю его политическую позицию. Мне часто говорят, что я слишком радикальна, но я так не считаю. Я просто не хочу оказаться на одной стороне с теми, кто ненавидит наши нации, наши государства и участвует в этих чудовищных процессах.

Ваша семья долгие годы настаивает, что смерть Слободана Милошевича в камере Схевенингена не была естественной. Верите ли вы, что ваше поколение доживет до момента, когда эта страница истории будет пересмотрена или расследована заново?

— Здесь нечего пересматривать: это было убийство. Почему я в этом уверена? Потому что человеком такой внутренней силы невозможно было управлять. Для нашего народа передача президента незаконному трибуналу — это абсолютный позор. Я в принципе не понимаю, как можно серьезно относиться к инстанции, которая изначально была создана вне правового поля.

По всем международным нормам этот трибунал не должен был существовать. Никто ведь даже не скрывал, что он создавался под конкретных персон и против конкретной нации — это никогда не было тайной. Мне ужасно стыдно, что наш народ тогда позволил этому случиться. Об этом нужно помнить и постоянно себе напоминать. Нельзя вечно только хвалить себя — нужно признавать и те ситуации, в которых ты поступил неправильно.

Конечно, он был убит. Они пять лет не знали, что с ним делать. Они приводят свои идиотские, высосанные из пальца доводы… Сребреница – это та же Буча. Каждый раз – один и тот же сценарий. И Слободан уничтожает все их доводы. Это позорище. Устроили все это, а в итоге просто не понимают, что с ним делать на их пути к господству на Балканах. Человек сам защищается. И просто нет шансов, что такой силой будет кто-либо управлять, кроме этого человека. В следующем кадре – его убивают. Конечно, а что им еще делать? Как видите, дальше – Саддам Хусейн был повешен. Два сына убиты. Муаммар – просто ужас. Сейчас выкрали президента Венесуэлы. Просто выкрали главу государства. И все эти речи в ООН просто бесполезны. Против нас война шла без мандата ООН. И в Ираке тоже. 

Хочу ответить тем, кто пишет, будто я пытаюсь идеализировать прошлое, в котором сама не жила. Послушайте, мы и во время Второй мировой не жили, но прекрасно знаем, как всё было. У меня встречный вопрос: а сейчас что, стало сильно лучше? Сейчас всё «супер»?

Страна разорвана на куски, Югославии больше нет, а бензин стоит как чугунный мост — вы вообще видели эти цены? Где нефть и газ? И дело не только в экономике, дело в отношении. Александр Вучич очень старается, и я желаю ему успехов. Но почему в своё время всё это сделали со Слободаном Милошевичем? Чтобы лишить Сербию голоса. И не только её, а все Балканы, потому что здесь была сосредоточена слишком большая сила, которая нервировала и раздражала Запад.

А сегодня — «просто супер»… Голос Сербии необходимо возвращать. Да, у любого пути есть последствия. Да, в 1996 году было эмбарго и дефицит бензина. Но что, по-вашему, лучше? Гей-парад в Белграде?  Чтобы мальчики в школах начали целоваться друг с другом?  Нужно смотреть на вещи шире и оценивать их трезво, а не ориентироваться исключительно на «джинсы и жвачку».

Я не отрицаю, что материальные ресурсы важны. Но тяжелая ситуация в девяностых возникла не потому, что Милошевич так захотел или, как пишут некоторые, «что-то украл». Это просто смешно. Дедушка хотел, чтобы у людей всё было хорошо, но этого не хотел Запад. И теперь мы радуемся и пожимаем руки тем, кто с нами это сделал?  Это как? Нельзя ничего забывать, нельзя им верить и даже слушать их не стоит — только тогда всё будет хорошо.

Вы приехали на 20-летнюю годовщину гибели Милошевича. Какую Сербию вы увидели? Чувствуете ли вы поддержку со стороны простых людей в Белграде и Пожареваце?

— Безусловно. Кто-то, начитавшись комментариев в сети, может заявить, что это не так и я всё придумываю. Извините, я до сих пор под впечатлением от прочитанного в интернете — после такого контента возникает тошнотворное чувство, хочется пойти и вымыть руки.

В самой Сербии я не увидела ничего катастрофического, за исключением одной вещи, которая мне крайне не нравится — навязывания западных ценностей. Я этого не понимаю и никогда не пойму. Какой еще «гей-прайд»? Вы кому это предлагаете — сербам? В Черногории тоже пытались это продвинуть, но у них ничего не вышло, и это естественно.

Что касается поддержки, я ощущала её на каждом шагу. Видела, как много людей спустя двадцать лет пришли на круглый стол, посвященный памяти дедушки. В прошлом году в день годовщины был жуткий ливень, но люди всё равно ехали, некоторые — специально из Черногории. Значит, для них это действительно важно. Я искренне рада, что память жива, и благодарна всем, кто пришел возложить цветы.

Конечно, мне грустно. А кому бы не было грустно? Гибель Слободана Милошевича — это событие мирового масштаба, настоящая катастрофа.

Ваш старший сводный брат Марко недавно пошел в политику и вступил в Социалистическую партию Сербии (СПС), которую основал ваш дед. Есть ли у вас подобные амбиции?

— Знаете, журналист может заниматься чем угодно, потому что он в курсе всего. Часто журналисты знают даже больше, чем политики. Вот вы, например, были военным корреспондентом — вы видели войну изнутри, а на это решится далеко не каждый политик. Поэтому для человека нашей профессии открыты любые пути.

Мне всегда была интересна политика, и я допускаю, что могу ею заняться, но давайте я сначала окончу университет (смеется). Это сфера, с которой нужно обращаться очень аккуратно. Что касается СПС — я в эту партию не вступлю никогда. Хочу это подчеркнуть: Слобо не был бы этому рад. И никто из моей семьи — ни папа, ни мама, ни тетя Мария — это решение бы не поддержал. Прежде чем делать какие-то шаги, я должна всё досконально изучить и подвергнуть жесточайшему анализу. Пока я не буду уверена во всем на сто процентов, говорить не о чем.

Если бы у вас была возможность обратиться к тем 80 тысячам сербов, которые 20 лет назад вышли на площадь проводить вашего деда в последний путь, что бы вы сказали им сегодня?

— Я бы сказала, что понимаю, как это больно и как отвратительно ведет себя Запад. Все это чувствуют. На метафизическом уровне это работает как воронка: запускается дух зла, который отравляет всё вокруг. У Камю в «Чуме» хорошо показано, как война или подобная социальная «болезнь» поражает людей изнутри. Кто-то теряет силы, кто-то — надежду или уверенность. Но сопротивление должно идти изнутри. Нужно быть твердо уверенным в своей правоте, только тогда всё будет хорошо. И я сказала бы Слобе, что люблю его и поддерживаю во всем. Абсолютно.

Те, кто тогда пришел почтить его память, должны сохранить это в себе и передавать из поколения в поколение. Нужно объяснять детям, как всё было на самом деле, проговаривать все сложные и тонкие моменты — включая Сребреницу. Мы должны сами давать детям детальные объяснения, пока это не начал делать кто-то другой.

Семья и ближайший круг — это наш щит. Нужно тщательно выбирать, с кем вы дружите и общаетесь, чтобы ни у кого не было шанса зазомбировать вашего ребенка или «запудрить» ему мозги. Это касается каждого. Историческая память — наша единственная сила. Если мы её лишимся, то просто исчезнем как нация, как народ. И России это касается в той же степени, что и Сербии.